Мари давтян адвокат биография

ДелоАдвокат Мари Давтян
о домашнем насилии
и помощи женщинам

«Я была по-настоящему шокирована масштабами проблемы и решила, что обязана помогать другим»

Интервью: Наташа Федоренко

В РУБРИКЕ «ДЕЛО» мы знакомим читателей с женщинами разных профессий и увлечений, которые нравятся нам или просто интересны. В этом выпуске мы поговорили с Мари Давтян — адвокатом и правозащитницей, которая оказывает юридическую помощь женщинам, пострадавшим от сексуального и домашнего насилия. Давтян рассказала, как пересмотрела свои взгляды на гендерную дискриминацию, почему домашнее насилие — непрестижная сфера для адвокатов и как меняется отношение к подобным делам в российских правоохранительных органах.

О мечте стать адвокатом

Я решила, что буду юристом, в двенадцать лет, после того как посмотрела старый советский фильм, где адвокат защищал в суде невиновного парня — меня очень впечатлил этот сюжет. В старших классах я стала готовиться к поступлению на юридический, даже перешла в школу, где были специальные классы при Российской академии адвокатуры, которую я и окончила.

Дела по домашнему и сексуальному насилию в университете не обсуждались, хотя вуз всегда был достаточно либеральным. Эта тема среди адвокатов в целом была немного маргинальной. Когда я стала заниматься правозащитой, многие коллеги говорили, что я трачу время понапрасну. Но всё меняется: сейчас я учусь в аспирантуре НИУ ВШЭ и вижу, что на парах обсуждают не только дискриминацию женщин, но и представителей ЛГБТ.

Моя практика разделена на две части: женская правозащита и обычная адвокатская. Мы с командой ведём дела, связанные с вопросами коррупции, защиты частной собственности, разводами, разделом имущества и алиментами. Есть люди, которые сконцентрированы именно на арбитражных делах, я же больше работаю с уголовными. Однако у нас не потоковая работа, так что мы не ведём пятьдесят дел по разводам одновременно. Занимаем сегмент со сложными делами, которые требуют большой команды профессионалов, долгой работы и кропотливого труда.

Начало правозащитной деятельности

Поначалу я занималась арбитражными вопросами, то есть вела дела коммерческих организаций. В отношении бизнеса репрессивный аппарат работает достаточно активно, так что в один момент пришлось вести и уголовные дела. Параллельно с этим я включилась в правозащитную деятельность. Началось это десятилетие назад, когда мне было двадцать и я ещё даже не получила адвокатскую лицензию. Сначала я просто помогала женским НКО со спорными моментами в регистрации. Мне очень повезло, я никогда не видела насилия, и поэтому мне казалось, что эти активистки занимаются какой-то ерундой. Сначала думала, что не существует никакой дискриминации, но потом стала глубже вникать в эту тему и осознала, что от насилия пострадали даже мои подруги, просто молчали об этом. Я была по-настоящему шокирована масштабами проблемы и решила, что обязана помогать другим и как адвокат, и как женщина, которой повезло в какой-то мере больше, чем многим другим. Это моя социальная ответственность.

Сейчас я стараюсь сотрудничать со всеми организациями, которые делают хорошую работу. А началось всё с «Консорциума женских неправительственных объединений» и её бывшего руководителя Елены Ершовой — «равноправки», как она сама себя называла. Именно благодаря ей я оказалась в этой теме. Также я работаю вместе с центром «Анна» и центром «Сёстры». Женская правозащитная среда достаточно замкнутая, так что все стараются друг другу помогать по мере возможностей.

«Консорциум» и «Насилию.нет»

В «Консорциуме женских неправительственных объединений» я веду проект, юридически помогающий женщинам, которые пострадали от домашнего или сексуального насилия по всей России. В состав «Консорциума» входит более ста организаций в разных регионах. Они обращаются к нам, если сталкиваются с насилием в отношении женщины и не могут найти и оплатить ей адвоката. Мы помогаем найти специалиста в этом регионе и выплачиваем ему гонорар. Женщины могут обратиться в центральный офис «Консорциума» напрямую и получить помощь.

Я полностью координирую оказание такой юридической помощи: слежу за развитием дела и помогаю адвокатам разрабатывать стратегию защиты. Такой формат работает уже три года в разных уголках России — от Владивостока до Калининграда. В регионах есть адвокаты, которые сотрудничают с нами на активистских началах — благодаря им этот проект живёт и развивается. С одной стороны, мы создаём всероссийскую сеть специалистов по таким вопросам, а с другой — помогаем местным НКО найти адвокатов для решения конкретных проблем.

У нас не запрещено подкарауливать в подъезде. Как новый закон защитит от преследования

— Эксперты Санкт-Петербургского государственного университета на парламентских слушаниях указали: многие жертвы домашнего насилия сообщали о преследовании со стороны бывших супругов и партнеров после того, как прекращали с ними отношения, — рассказала «Правмиру» Мари Давтян , адвокат, одна из авторов законопроекта о домашнем насилии и руководитель Центра защиты пострадавших от домашнего насилия. — На практике могу сказать, что самые тяжкие и особо тяжкие преступления совершаются в этот период — когда жертва пытается выйти из-под влияния агрессора.

Но на этапе преследования жертву защитить невозможно.

— Я могу ходить за вами по пятам каждый день. Подстерегать не то что у подъезда, а у вашей квартиры. И вы ничего с этим не сделаете, — заключает Давтян.

От преследования до убийства

На заседании рабочей группы в Совете федерации, которой прошло 15 ноября, депутаты уточнили понятие «преследование» в законопроекте «Об основах системы профилактики домашнего насилия в РФ». Поправки будут учтены в финальной версии законопроекта. Защита от преследования — одна из ключевых мер профилактики насилия, отмечают создатели законопроекта.

Преследование — это действия, направленные на пострадавшего вопреки его воле, выражающееся в поиске пострадавшего, ведении переговоров, в том числе посредством средств связи и сети «Интернет», вступлении с пострадавшим в контакт через третьих лиц, либо иными способами, посещении места работы, учебы пострадавшего, а также места его проживания, в том случае, если пострадавший находится не по месту совместного проживания с нарушителем, а также любые иные действия, направленные на пострадавшего, вызывающие у него страх за свою безопасность.

— Формы преследования бывают разнообразны: звонки и СМС, выслеживание жертвы на работе или у подъезда, угрозы через третьих лиц, размещение информации о жертве на сайтах и в соцсетях… Это вторжение в личную жизнь, — объясняет А лексей Паршин , адвокат и один из авторов законопроекта. — Сейчас преследование никак не отрегулировано в законодательстве. И люди, которые пострадали от домашнего насилия, вынуждены скрываться от агрессора, менять место жительства, город, чуть ли не за границу переезжать, потому что закон их не защищает.

В законопроекте о домашнем насилии предусмотрены защитные предписания, которые запрещают агрессору приближаться к жертве. Они могут оградить пострадавших и членов их семей от насилия и преследования со стороны близких лиц — бывших супругов, партнеров, родственников. Их два вида — полицейское (предупредительное, на срок до двух месяцев) и судебное (выносится мировым судьей на срок до года). Суд может его продлить.

За нарушение защитных предписаний вводится ответственность: в случае первого нарушения она будет административной, а при повторном — уголовной. Санкции еще обсуждаются, уточнила Мари Давтян, одна из авторов законопроекта.

— Защитные предписания — это не наказание, а профилактическая мера, которая не позволит довести преследование до побоев, членовредительства или, не дай Бог, убийства, — говорит Алексей Паршин.

Закон не защитит россиян от преследования посторонними людьми, поскольку он направлен на профилактику семейно-бытового насилия. Мари Давтян надеется, что он станет толчком в том числе для решения проблемы сталкинга.

— В практике нашего Центра было несколько случаев, когда агрессорами становились незнакомые для женщин мужчины. Пытались познакомиться, и когда знакомство не увенчалось успехом, начинали преследовать. В одном из случаев оказалось, что преследователь был психически болен, состоял на учете. Постоянно писал в социальных сетях, подстерегал на улице, снял квартиру в соседнем подъезде. Но мы все равно ничего не могли с этим сделать, — рассказала адвокат Мари Давтян.

«Ну, не общалась бы она с ним!»

Маргарита Грачева в 2017 году решила подать на развод. Когда муж об этом узнал, он стал преследовать ее и угрожать. В ноябре Дмитрий Грачев обманом вывез жену в лес и сказал, что убьет ее и растворит тело в кислоте. На следующий день Маргарита обратилась в полицию с заявлением. Однако участковый предложил ей примириться, утверждая, что поведение мужа было «проявлением любви».

После того Маргарита Грачева подала заявление о разводе, муж снова отвез ее в лес и отрубил ей кисти рук.

— Матери двоих детей в ситуации преследования очень трудно. Она не может исчезнуть вместе с ними. Это крайне сложно сделать. Жертва насилия вынуждена постоянно общаться с агрессивным бывшим мужем или партнером. Она обращается в полицию, а она ничего не делает, — говорит Мари Давтян, которая представляет интересы Маргариты Грачевой в Европейском суде. — Знаете, у полицейских есть такой довод: «Ну, не общалась бы она с ним!» На практике он вообще не применим. Не потерпевший выбирает — общаться или нет, а агрессор. Он начинает преследовать. В ситуации Маргариты муж на машине преграждал ей путь, пытался силой ее усадить в салон и так далее.

Потерпевшие не в состоянии справиться с преследованием, подчеркивает Давтян. Поэтому оно должно стать незаконным.

— Нередко жертвы насилия говорят: «Он продолжает меня преследовать». Но не запрещено подкарауливать в подъезде, ходить по пятам, звонить, писать, запугивать… В наш Центр обращалась потерпевшая, за которой муж следовал от дома, садился вместе с ней в маршрутку, доезжал до работы в течение месяца каждый день. Это психологическое давление. На тот момент она подала заявление в полицию, шел этап его проверки, у нас не было вообще никакой возможности запретить ему это делать, — рассказывает адвокат.

Маргарита Грачева в зале суда

Как поймать преследователя

В Санкт-Петербурге Илона Тихонова столкнулась с агрессией со стороны бывшего партнера. Он избил ее, а когда они расстались, угрожал ей в социальных сетях, разбрасывал мусор рядом с ее домом, ломал почтовые ящики и угрожал соседям. Если бы закон о домашнем насилии был бы принят, Тихонова могла бы заявить о преследовании и легко подтвердить его. Но пока законодательство ее никак не защищает и она вынуждена терпеть издевательства со стороны агрессора.

— Нередко преследование заканчивается тем, что агрессор, долго требующий какого-то контакта, выходит на него резко. Хочет выплеснуть все свои эмоции, что-то сказать. И происходит преступление — побои, изнасилование, убийство. Да и любое нарушение прав. В одном из уголовных дел, где я представляю интересы пострадавшей, это привело к незаконному вторжению в жилище, — полагает Михаил Тимошатов , адвокат, в прошлом — следователь.

Михаил Тимошатов считает, что подтвердить факт преследования будет легче, чем нанесение побоев или нападение на улице. Можно будет опираться не только на показания пострадавшего, но и на другие доказательства, что уменьшает возможность злоупотреблений этой правовой нормой.

— Преследование — это длительный процесс. Если агрессор подстерегает жертву на улице или в подъезде, то могут быть свидетели. Он может попасть на камеры видеонаблюдения. Из моей практики, преследователи часто пишут жертвам СМС и сообщения в мессенджерах с угрозами. Это легко зафиксировать. Впрочем, как и звонки — информацию о них можно получить у оператора, — объяснил адвокат.

Читайте также:  Покумать ли нежилое помещение для жилья

«Ты от меня никуда не денешься»

В Европейском суде рассматривается дело Ирины Петраковой, матери двоих детей. С 2006 года она в браке. С 2007-го муж неоднократно избивал, оскорблял и насиловал Ирину. В деле — 23 эпизода, рассказала «Правмиру» Мари Давтян. Причем большинство из них произошли уже после расторжения брака — агрессор выслеживал Ирину и нападал на нее. В России он не понес за свои поступки никакой ответственности.

В ситуации, когда жертву невозможно защитить от преследования законодательно, правозащитники пытаются изолировать ее мужа или партнера. Например, в кризисном центре. Но и там она не может быть полностью защищена, объясняет адвокат.

— Когда женщина уезжает в кризисный центр, агрессор начинает ее искать. Женщины же не шпионы, они часто оставляют следы. И бывший муж или партнер узнает, где потерпевшая остановилась. И может там по периметру ходить, пугать ее. Сотрудницы кризисных центров тоже этого боятся. Это происходит регулярно, — отмечает Мари Давтян.

В ее практике был случай, когда бывший муж, выслеживая жену, прослушивал телефон ее адвоката. Он был бывшим сотрудником правоохранительных органов. По этому факту было возбуждено уголовное дело (прослушивать телефоны — незаконно, преследовать человека — нет).

— Агрессоры применяют GPS-маячки, специальные программы в телефоне. Они говорят: «Ты от меня никуда не денешься». Опять же, женщины в кризисных центрах вынуждены иногда посещать судебные процессы и видеться с агрессором. Он может физически ее выследить, — подчеркивает руководитель руководитель Центра защиты пострадавших от домашнего насилия.

Когда полиция на стороне агрессора

Руководитель кризисного центра «Китеж» Алена Садикова рассказала, что в нем действуют правила безопасности: жертвы насилия не сообщают сотрудникам полиции и опеки, что обращаются к ней за помощью. Иначе защитить женщин и детей от агрессоров невозможно.

— Мы постоянно сталкиваемся с агрессией мужей и партнеров, поэтому и разработали такое правило. Полиция, как правило, встает на сторону мужа, дает адрес центра. Даже если он совершил преступление в отношении жены, но при этом еще не лишен родительских прав в отношении детей — он ведь имеет право видеться с ребенком, — пояснила она. — Также женщин выслеживают по сим-картам, мобильным телефонам — не все их меняют. После ухода женщины находятся в стрессе и не думают об этом.

Алена Садикова рассказала, что бывший муж запугивал мать одной из девушек, живущих в «Китеже» — подкарауливал на лестнице, бросал в нее зажженные сигареты и угрожал убить. По законопроекту о домашнем насилии родственники потерпевших тоже будут защищены от преследования защитными предписаниями.

— Еще мы просим ни в коем случае заранее не говорить агрессору о своем уходе. Это очень опасно, — подчеркивает глава «Китежа».

Почему не защитили сестер Хачатурян

Защита от преследования в отношении детей будет работать только с согласия законного представителя — одного из родителей, бабушки, дедушки. В случае, когда агрессорами стали и мать, и отец, ребенка будут защищать другие правовые механизмы, уже прописанные в Семейном кодексе, отмечает Мари Давтян.

Адвокат Алексей Паршин рассказал «Правмиру», что сейчас законодатели обсуждают с какого возраста могут заявить о преследовании дети.

— В отношении детей в России более прогрессивное законодательство, чем в отношении взрослых. Школа должна информировать о случаях насилия в семье. Должны работать органы опеки, КДН… Органы есть, они созданы, но вопрос — насколько эффективно они работают.

Сестры Хачатурян с отцом

Алексей Паршин защищает в суде интересы Ангелины Хачатурян, которая вместе со своими сестрами Крестиной и Марией обвиняется в убийстве отца — Михаила Хачатуряна. В ходе судебного следствия стало известно, что он подвергал дочерей насилию — физическому, сексуальному, психологическому.

— Если бы сестры обратились в полицию, то первый, кто бы об этом узнал, был бы их отец, с которым они жили и от которого полностью зависели. Других инструментов у них не было. Школа пыталась реагировать, в том числе направляла обращения в КДН, но КДН — ничего не сделала, — рассказывает Алексей Паршин. — Сестры боялись сбежать, потому были уверены , что он их найдет — либо убьет, либо обольет кислотой. Когда от него сбежала жена с сыном, он в свое время их вернул. Это было преследование.

Если бы у нас был закон о домашнем насилии, то эта трагедия, возможно, не произошла бы, заключает адвокат.

Родители-миллионеры здоровой девочки, живущей 5 лет в больнице, уже приготовили ей место на кладбище

Как такое могло случиться, что практически у всех на виду ребенок превращался в маугли?

КНИГА И ЖИЗНЬ: ЦВЕТЫ НА ЧЕРДАКЕ

История девочки Саши (имя изменено) стала шоком для многих. И для меня, хотя за 20 лет работы журналистом я много печальных детских судеб повидала. Но это ужасающая по степени цинизма ситуация.

Все, как ожившие кадры из страшного романа «Цветы на чердаке» американской писательницы Вирджинии Эндрюс.

Схожесть литературного и реального сценария поражает. Четверо детей. Богатая и религиозная семья.

В книге дети родились от союза сводных брата и сестры. Влиятельный дед категорически не принял внуков — «исчадия ада». Мать и бабушка спрятали их на чердаке роскошного дома, где дети и жили долгие годы. Каждый день им приносили еду и обещали, что вот дед умрет и тогда их выпустят. Но дед умер, мать давно занялась своей личной жизнью, живя в роскоши и праздных утехах. А бабка решила просто отравить собственных внуков. Хотите узнать, чем закончилась история из романа, почитайте.

В реальной истории наших дней чердаком девочки Саши стала больничная палата роскошного медицинского центра. Две кровати, два стула, тумбочки и шкаф. Родители исправно платили за услуги клиники около 1 000 000 рублей в месяц.

Плюс зарплату круглосуточным, сменяющим друг друга няням (около 150 000 каждой). И первые 5 лет такая ситуация всех как будто устраивала.

Про детей из книжки не знал никто, а про Сашу очень многие. Как минимум сотрудники и дирекция клиники, нянечки, родственники семьи, служители церкви — к Саше регулярно наведывался батюшка. В январе 2019-го, после того как девочку со странной судьбой обнаружили сотрудники фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам», о Саше узнало еще больше людей — уполномоченные по правам детей, прокуратура, Следственный комитет, органы опеки и попечительства. Но ничего не менялось… Пока все не просочилось в СМИ.

В реальной истории наших дней чердаком девочки Саши стала больничная палата роскошного медицинского центра. Фото: youtube.com

Семья:

НАШЛИ МЕСТО НА КЛАДБИЩЕ ДЛЯ ЖИВОЙ ДОЧКИ

Саша четвертый ребенок в семье 44-летней Татьяны Максимовой и 48-летнего Юрия Зинкина (есть еще три мальчика, старшему из которых сейчас около 16 лет). Они обеспеченные люди, всех своих детей рожали в перинатальном медицинском центре «Мать и дитя» ( ПМЦ ). И Сашу тоже. Роды начались раньше срока в марте 2014-го и до начала лета того же года девочка была в реанимации. Врачи спасли ей жизнь и благополучно выписали домой. На этом приятная часть истории заканчивается.

Буквально через пару дней Максимова вернулась в клинику, сказала, что девочка задыхается и она очень боится за ее жизнь. Попросила госпитализировать, но сама не легла, все-таки дома еще трое детей, вместо себя оформила няню. Были основания для госпитализации или нет, но девочку в ПМЦ приняли. Больше она за пределы клиники никогда не выходила.

— Вся семья и близкие первые пару лет были уверены, что девочка смертельно больна и не может без круглосуточной медицинской помощи, — рассказала « КП » знакомая бабушки (и у Максимовой, и у Зинкина живы родители). — Ребенка они никому не показывали, всем говорили, что она вот-вот умрет. Насколько я знаю, к похоронам все были готовы в любую минуту, даже место на кладбище уже присмотрели. Татьяна сама свято верит в это. Мне кажется, что ее врачи этого центра поначалу так накрутили или она в интернете начиталась. Она так убедительно говорит, оперируя медицинскими терминами. Утверждает, что ребенок, рожденный на 23-й неделе (по ее подсчетам, именно на этом сроке Саша и родилась), не может быть нормальным. Что у нее не развиты внутренние органы, нет части головного мозга и еще чего-то там.

— А почему врачам она не верит?

— Она никому не верит, только всяким старцам, пророкам, игуменьям. Все время ездит к ним за советом. Последние годы Таня вообще мало с кем общается.

Со слов сотрудников медцентра известно, что дедушка со стороны матери регулярно навещает внучку. Родители Юрия в этой истории тоже есть. Они впервые пришли навестить Сашу, когда ей было примерно 2 года. Но Юрий и Татьяна резко обрубили все обсуждения. «Ребенок болен, ему лучше в больнице. Не лезьте не в свое дело. Точка». Они и не лезли.

Сами родители в палате у дочки появлялись очень редко. Отец не приходил годами, при этом не забывая оплачивать счета. Мать — один-два раза в месяц. На последний день рождения к ребенку пришел только дедушка.

— Бабушки и дедушки не раз говорили, что готовы забрать внучку, — рассказывает руководитель фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елена Альшанская. — Но для этого им пришлось бы вступить в открытый конфликт со своими влиятельными и сильными детьми.

— Они зависят от Зинкина и Максимовой финансово?

— Насколько я знаю, нет. Если только в психологическом плане, может, боятся их.

Юрий Зинкин прописан в одной из высоток на Новом Арбате . Но там вообще не появляется. Правда, все счета за «коммуналку» оплачиваются вовремя. Род его занятий неизвестен. Есть сведения из открытых источников. Выпускник Финансовой академии при правительстве РФ , в 90-е вместе с товарищами организовал ООО . Сначала занимались турбизнесом, но потом нашли более прибыльное дело — перевод денег за границу. «Отмывание преступных средств», по версии следствия. На Зинкина и его сотоварищей завели уголовное дело по особо тяжкой статье УК РФ (210, ч. 1) — «организация преступного сообщества». В 2005-м он получил 7 лет колонии строгого режима. Сколько отсидел, неизвестно, в 2009-м (по данным базы «СПАРК») уже числился директором нового ООО.

Татьяна с сыновьями живет в «Триумф Паласе» на Соколе. Огромная высотка, три поста охраны. Зинкина здесь с ними нет, люди, хорошо знакомые с историей девочки, утверждают, что они уже давно вместе не живут.

— Честно говоря, поведение сыновей тоже странное. Я видел их только мельком, — рассказывает «КП» еще один источник, один из тех людей, кто был на медицинских комиссиях, обследовавших Сашу в 2019-м. — Они выглядят как-то отстраненно от внешнего мира. В школу не ходят, учатся дома. Разговаривать и даже здороваться с кем-либо посторонним им категорически запрещено, как я поняла. Мать тщательно следит за их здоровьем, каждый год им МРТ делают.

Религия:

СТОЯТ У АЛТАРЯ, НИ С КЕМ НЕ ОБЩАЮТСЯ

Все, кому довелось общаться с Максимовой, отмечают, что она очень набожная. Про дочь она всем говорит: «На все промысел Божий».

Регулярно ее с сыновьями видят на службе в двух столичных храмах — Покровском женском монастыре, где хранятся мощи святой Матроны Московской, и в храме Живоначальной Троицы на «Алексеевской».

— На службы и причастия приезжают. Стоят в первых рядах у алтаря. Потом уезжают, мало с кем общаются. Жертвуют много на храм, у нас сейчас реконструкция. Мальчики тоже всегда с ней, — рассказала работница церковной лавки. — Приличная семья.

Это максимум, что удалось узнать.

Мама Саши Татьяна Максимова (в кожаных штанах) общается с врачами, которые в очередной раз пытаются убедить ее в том, что дочь абсолютно здорова. Фото: youtube.com

Читайте также:  Срок регистрации измененй директора ооо

Общество:

НИКТО НЕ СМОГ УГОВОрИТЬ РОДИТЕЛЕЙ ЗАБРАТЬ РЕБЕНКА

Родители могут сходить с ума как угодно. Они живые люди. Они даже имеют юридическое право отказаться от своего ребенка. Но ведь существуют правовые нормы и институты по охране прав детей.

В Семейном кодексе РФ прописано, что право на жизнь в семье — главное и основное право ребенка (статья 54). И если родители его не могут реализовать, то это ложится на плечи государства. Но никак не медклиники или врачей, которые фактически заменили Саше семью.

— В обычной российской больнице, если ребенка не забирают родители, что происходит? Вызывают полицию, они приезжают с инспектором, забирают ребенка как оставшегося без попечения родителей, — говорит адвокат Мари Давтян. — Потом иск о лишении родительских прав.

В клинике «Мать и дитя» пять лет ничего не происходило. Живет себе Саша и живет. Пусть они ее очень любили и воспринимали как родную (все врачи в многочисленных комментариях журналистам говорят, что Саша им как член семьи). Но девочка в заточении. Ни разу не видела парк, не купалась в реке. Ребенок теряет социальные навыки. Она даже не знает, что на дорогу выходить опасно, машина собьет. А еще ей скоро в школу. Понятно, что бесконечно жить в больнице она не может.

— Тут такая ловушка оказалась для перинатального центра, которую они никак не могли разрешить, — говорит источник, близкий к делу. — Так получилось, что сразу ребенка не забрали, родители убедили каким-то образом подержать девочку в больнице. Месяц она живет, два, три, год… В какой-то момент руководство стало беспокоиться. Они же не сообщили о брошенной девочке сразу. Был шанс уговорить родителей забрать малышку. Но те ни в какую.

Директор медцентра «Мать и дитя» Марк Курцер рассказывал журналистам, что предлагали семье организовать реанимобиль в круглосуточном режиме под окнами их дома и что угодно. Бесполезно. Юридически клиника подстраховалась и перевела девочку из отделения для новорожденных в отделение детей старшего возраста.

Из официальных сообщений пресс-службы клиники:

«Действительно, после рождения по медицинским показаниям ребенку оказывался комплекс реанимационных, диагностических, лечебных и реабилитационных процедур, требующих длительного пребывания в условиях стационара. В настоящее время здоровью ребенка ничего не угрожает. Несмотря на неоднократные обращения к родителям с просьбами забрать ребенка. родители категорически настаивали на необходимости продолжения стационарного наблюдения, как они утверждали, в интересах ребенка. В январе 2019 года. руководство Перинатального медицинского центра обратилось в органы опеки и попечительства с просьбой разрешить ситуацию в установленном порядке».

Дальше подробно расписано, куда обращался медцентр. Их юристы даже ходили в районный Гагаринский суд, который предписал родителям забрать ребенка (нонсенс, а не решение, таких никто никогда раньше не встречал). А потом — к судебным приставам.

Вот что рассказал «Комсомолке» непосредственный очевидец событий генерал-майор юстиции, экс-помощник главы СК РФ Игорь Комиссаров. С сентября он ушел в отставку, но тогда еще был на посту.

— О том, что этот ребенок 5 лет находится в клинике, я узнал в начале года от Елены Альшанской (руководитель фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам». — Ред.). О ситуации я сразу информировал соответствующие подразделения центрального аппарата СК и ГСУ СК России по Москве . Изучив сложившуюся ситуацию, они возбудили дела по двум статьям УК (127 УК РФ — «незаконное лишение свободы», 156 УК РФ — «неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего». — Ред.). Но прокуратура отменила постановления о возбуждении уголовного дела (оно было заведено на неопределенных лиц, и под уголовное преследование в итоге могли попасть не только родители Саши. — Ред.). Но в тот период о ситуации с девочкой знали и органы опеки и попечительства, и уполномоченные по правам ребенка, сотрудники прокуратуры. Была и медицинская комиссия, которая не увидела необходимости и дальше оставлять девочку в медучреждении.

Из всех комментариев уполномоченных лиц можно сделать вывод, что все это время они пытались уговорить родителей забрать дочь (официальная версия — ждали, пока родители выполнят решения Гагаринского суда).

— Но никто не смог, — говорит наш источник. — Отец не в состоянии повлиять на собственную жену, хотя мог заставить всех вокруг делать то, что ему нужно. И сам тоже не забирал. А Татьяна, явно несчастная и не совсем здоровая женщина, вбившая себе в голову смертельные болезни, свела с ума всех.

По факту реальные юридические действия начались только после общественного резонанса. Уже в спешном порядке подан иск в суд об ограничении родительских прав.

Елена Альшанская у себя на страничке в Фейсбуке написала, что боится за свою жизнь, попросила помощи в организации ей охраны: «Пишут, что история с 5-летней пленницей клиники «Мать и дитя» нанесла сильный удар по теневому банкиру Юрию Зинкину. Идет поиск заказчика атаки. Если со мной что-то случится, всем известно имя заказчика заранее. Кстати, никто из вас не связан с охранными фирмами?»

Игорь Комиссаров уже отошел от дел.

— Говорят, что вы уволились из-за этой истории?

— У меня нет объективных оснований связывать свое увольнение с моим контролем за ходом и результатами расследования какого-либо из конкретных уголовных дел. В тот период у меня на контроле таких случаев было даже не 2 и не 10, гораздо больше. Контроль за расследованием уголовных дел о тяжких и особо тяжких преступлениях, выявление причин и обстоятельств уже предполагает возможное противодействие и негативные итоги такого противодействия. Но у каждого приличного человека есть выбор, как поступить в той или иной ситуации. И я свой выбор давно сделал.

Няням, жившим с «забытой» в больнице девочкой, родители платили по 150 тысяч в месяц

Россия ответила ЕСПЧ на запрос о домашнем насилии

Российское правительство не рассматривает домашнее насилие в качестве «серьезной проблемы» и считает, что его масштабы в стране «достаточно преувеличены». Такая позиция высказана в официальном ответе Минюста в ЕСПЧ, где рассматриваются дела четырех женщин, включая Маргариту Грачеву, которой бывший муж отрубил кисти рук. Более того, российские власти предполагают, что в ситуации домашнего насилия мужчины больше страдают от дискриминации, поскольку в их случае не принято просить о защите от лиц другого пола. Авторы документа делают вывод, что России не нужен отдельный закон о домашнем насилии, а пострадавшие женщины «пытаются подорвать усилия, которые правительство предпринимает для улучшения ситуации».

Летом 2019 года ЕСПЧ направил правительству РФ вопросы по делам четырех россиянок, которые пожаловались на неспособность властей защитить их от домашнего насилия и дискриминации. Все эти дела ранее широко освещались в российских СМИ. Наталью Туникову регулярно избивал гражданский партнер; когда он попытался сбросить ее с 16-го этажа, женщина ударила его ножом. Суд признал ее виновной в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью, но позже амнистировал. Елена Гершман пережила девять эпизодов тяжелых избиений со стороны бывшего супруга, из-за декриминализации домашнего насилия ей отказали в возбуждении уголовного дела. Также бывший муж похитил у нее маленькую дочь, вывез в другую страну и полтора года не давал им видеться. Ирину Петракову избивал и насиловал муж; он продолжал ее преследовать и бить даже после развода — однажды нанес женщине побои прямо на выходе из зала суда. Его приговорили к общественным работам, но позже и это наказание было отменено.

Самое известное дело из четырех — история Маргариты Грачевой. Муж избил ее, когда она предложила развестись. Полиция не отреагировала на жалобы женщины, после этого супруг вывез ее в лес, где топором отрубил кисти рук. Мужчину приговорили к 14 годам колонии строгого режима.

« Пострадавшие подали жалобы независимо друг от друга, даже в разные годы,— подчеркнула в беседе с “Ъ” адвокат Ольга Гнездилова из «Правовой инициативы» (эта НКО сопровождает жалобу Елены Гершман).— Но они говорят о схожих нарушениях, поэтому ЕСПЧ принял решение объединить жалобы и задать по ним общие вопросы сторонам».

Среди прочего суд спросил, существует ли в России «законодательная база для наказания за все формы домашнего насилия и обеспечения гарантий для жертв». Также ЕСПЧ интересовался, признают ли российские власти серьезность и масштабы проблемы домашнего насилия и связанной с ним дискриминации женщин. Последний вопрос в списке: есть ли в стране системная проблема нарушения прав женщин и требует ли она общих мер? «Если суд вынесет по нему решение, то государство получит список рекомендаций и сроки их выполнения»,— пояснила госпожа Гнездилова.

Жертва домашнего насилия рассказала “Ъ” подробности своих исков к России в ЕСПЧ

В распоряжении “Ъ” оказался официальный ответ от правительства РФ, который был в конце октября направлен в ЕСПЧ. Документ на английском языке подписан заместителем министра юстиции РФ Михаилом Гальпериным. В нем говорится, что «посягательство на физическое лицо карается независимо от пола потерпевшего и от того, было ли оно совершено членами семьи, партнерами или третьими лицами» (здесь и далее перевод “Ъ”). Авторы ответа признают, что в России домашнее насилие «никогда не рассматривалось в качестве отдельного преступления», но указывают, что УК и КоАП РФ «содержат более 40 уголовных и не менее пяти административных положений, касающихся различных актов насилия в отношении личности». В качестве примера они приводят «умышленное причинение вреда здоровью» различной тяжести, «нанесение побоев», «пытки» и другие статьи кодексов.

Правительство признает, что «явление насилия в семье, к сожалению, существует в России, как и в любой другой стране», но подчеркивает, что «масштабы проблемы, а также серьезность и масштабы его дискриминационного воздействия на женщин в России достаточно преувеличены». Говоря о дискриминации, авторы документа делают неожиданный вывод: «Даже если предположить, что большинство лиц, подвергающихся насилию в семье в России, на самом деле являются женщинами (хотя никаких доказательств этого утверждения не существует), логично предположить, что жертвы мужского пола больше страдают от дискриминации в таких случаях. Они находятся в меньшинстве, и от них не ожидается просьб о защите от жестокого обращения со стороны членов семьи, особенно если они страдают от лица противоположного пола». Также в документе говорится, что по статистике о насильственных преступлениях, повлекших тяжкие последствия для здоровья или смерть, «большинство пострадавших являются мужчинами».

Половина россиян считает домашнее насилие частной проблемой

«Российское государство полностью выполнило обязательство по созданию законодательной базы, эффективно решающей проблему домашнего насилия,— говорится в документе.— Правительство вновь заявляет, что нет особой необходимости в принятии конкретных нормативных актов, касающихся явления насилия в семье, до тех пор пока существующие средства правовой защиты такого же характера остаются эффективными». Законодательство РФ «полностью соответствует семейно-охранительному подходу, согласно которому чрезмерное вмешательство государства в частную и семейную жизнь нарушает право личности на неприкосновенность частной жизни. В том числе и ее выбор урегулировать ситуацию с обидчиком ради сохранения личных отношений в семье, а не оставлять этот вопрос на усмотрение органов государственной власти», поясняют в Минюсте.

«Разумеется, мы не согласны с таким ответом,— заявила “Ъ” Ольга Гнездилова.— Практика показывает, что существующего законодательства недостаточно для защиты женщин. Дела этих четырех заявительниц демонстрируют неэффективность системы». По ее мнению, насилие не относится к вопросам «семейной жизни». «Государство обязано защищать жизнь и здоровье лиц, проживающих на его территории. И вмешательство в семью возможно в целях защиты прав, свобод и жизни людей»,— сказала госпожа Гнездилова. Она добавила, что разочарована рассуждениями представителей РФ о несерьезности проблемы домашнего насилия и предположениями о «мужской дискриминации»: «Видимо, тут просто непонимание специфики домашнего насилия, статистики, по которой женщины являются подавляющим большинством жертв этого вида преступления».

Как в Госдуме обсудили очередную версию проекта о профилактике домашнего насилия

Адвокат Мари Давтян (представляет в ЕСПЧ интересы Ирины Петраковой и Маргариты Грачевой) назвала заявление представителей РФ о дискриминации мужчин в делах о домашнем насилии «каким-то троллингом, который даже невозможно обсуждать всерьез». Она входит в парламентскую рабочую группу по разработке законопроекта о домашнем насилии — и, по ее словам, «на заседаниях у представителей Минюста в целом нет принципиальных возражений против такого закона». «Скорее всего, за ответ ЕСПЧ у них отвечает один департамент, а за закон — другой, и получается такая несогласованность»,— предполагает госпожа Давтян.

Читайте также:  Куда написать министру обороны шойгу серге кужугетович

«Антисемейный закон»: Мужчин хотят выселить из собственных квартир

Лоббисты «закона о бытовом насилии» не скрывают, что готовы оставить собственников без их жилья

Прошедшая 24 декабря в Москве пресс-конференция лоббистов так называемого Закона о семейно-бытовом насилии должна была, по мысли её организаторов, снять многие острые вопросы касательно этого проекта, уже разделившего общество и заставившего лидера страны усомниться в целесообразности принятия этого документа. В мероприятии приняли участие: член Совета Федерации Инна Святенко, депутат Государственной Думы Оксана Пушкина, адвокаты Алексей Паршин (защитник сестер Хачатурян) и Мари Давтян, «правозащитница» Алёна Попова (активистка «болотной оппозиции», обещавшая в 2012 году, что спустя пять лет станет премьером России).

Такой блестящий состав обещал разъяснения и откровения. И они случились. Однако вместо умиротворения новые заявления «антисемейников» лишь подлили масла в огонь. Фактически они заявили о том, что проблемы угрозы ложных обвинений не существует, а право собственности и неприкосновенности жилища, закрепленное в Конституции, может попросту игнорироваться.

Одним из самых острых моментов предлагаемого законопроекта стала концепция «защитного предписания» – согласно нему человек, в отношении которого оно выносится, лишается права находиться под одной крышей с предполагаемой жертвой. Поскольку дискуссии ведутся о так называемом домашнем насилии, это значит, что речь идёт о лишении получившего предписание права находиться у себя дома. Даже если некто является собственником жилья, то это жилье вынужден будет покинуть он, а не сторона, признанная жертвой (причём первичное предписание будет, согласно закону, выноситься во внесудебном порядке).

Адвокат Матвей Цзен, комментируя законопроект, остроумно назвал эту меру «бездомным арестом», в противоположность домашнему: там человек может находиться только у себя дома, тут – где угодно, кроме своего дома. Этот бездомный арест может использоваться как для неорганизованного, так и для вполне организованного квартирного рейдерства, для создания условий, в которых лишенный права пользования своим имуществом человек уступит его с меньшим сопротивлением. Например, такая манипуляция может осуществляться при разводе, чтобы более решительно «отжать» квартиру у бывшего супруга.

К каким последствиям может привести такой разгул «феминистской юстиции», показывает случай Испании, где в 2003 году был принят самый жёсткий в Европе «комплексный закон по защите против гендерного насилия». Вот как описывает действие этого закона испанский автор:

«Начинается долгий процесс, в ходе которого вы, вероятно, будете осуждены только одним собственным словом, и в течении которого вы не сможете получить доступ к своему собственному дому, а также, скорее всего, будете уволены с работы…

Согласно этому закону, вина по умолчанию возлагается на мужчину. То есть, даже если это именно он совершил вызов, и именно у него на теле имеются следы, указывающие на насилие, — именно он будет помещён в тюрьму. И ограничительные меры будут наложены именно на него, так что он не сможет вернуться домой, пока женщина по-прежнему находится там. Если мужчина схлопочет обвинение в гендерном насилии, то он лишится опеки над своими детьми, а если он попутно находится в процессе развода, то он, вероятно, потеряет вообще всё.

С момента вступления закона в силу, судьи в Испании испытывали сильное давление, с тем чтобы посадить в тюрьму по этому закону как можно большее количество людей… Мужчину осуждали только со слов женщины, без каких-либо дополнительных доказательств, или даже в случае, когда другие доказательства указывали на невиновность. Однако даже если вас всё-таки признают невиновным, вы по-прежнему будете значиться в списке сексуальных преступников, так как юридически вы считаетесь виноватым с момента, когда женщина озвучивает свое обвинение.

С момента предъявления обвинений женщины также получают особые льготы, поскольку они считаются жертвами… Все судебные издержки по таким процессам оплачивает государство. Чтобы обвинить мужчину, женщине не надо платить ничего».

Результат не замедлил сказаться – с 2003 года в Испании неуклонно растет статистика мужских самоубийств при неизменности числа женских. Общее число покончивших с собой мужчин выросло в два раза – это прямое следствие того, что в результате открытой испанскими феминистками инквизиционной «охоты на мужчин» многие остались без работы, без семьи, без детей, а главное, без собственного дома.

Если до пресс-конференции ещё оставались сомнения в том, что лоббисты российского варианта антисемейного закона просто не осознают его правовых последствий, то теперь карты были открыты. Последствия они осознают и сознательно игнорируют. Особенно откровенен был адвокат сестер Хачатурян Алексей Паршин.

Для начала он сообщил точку зрения своих зарубежных коллег (что России намереваются насильственно пересаживать иностранный опыт, никто и не скрывает), что ложных доносов и оговоров «по их статистике – не больше 2%». Второй его аргумент – мол, если в полицейский участок врывается женщина и кричит, что у неё украли сумочку, никто не бросается в первую очередь проверять, была ли сумочка. Иными словами, устанавливается абсолютная презумпция виновности обвинённого мужчины (характерно, что в ходе пресс-конференции лоббисты наконец-то признали: закон и в самом деле направлен прежде всего против мужчин): «Там разберутся».

Характерно, что в ходе пресс-конференции лоббисты наконец-то признали: закон и в самом деле направлен прежде всего против мужчин. Фото: Nikolay Gyngazov / Globallookpress

Построения Паршина являются, по сути, совершенно циничными и антиправовыми. Когда кто-то кричит, что у него украли сумку, то ищут, прежде всего, вещь, а не вора. Мало того, зачастую нахождение вещи прекращает расследование кражи – была она или нет на самом деле.

В случае же с бытовым насилием уместны примеры скорее с изнасилованиями – изучение довольно большого массива реальных обращений в правоохранительные органы об этом преступлении показывает, что заведомо ложные жалобы очень часты и могут достигать половины случаев за год. Особенно часты они со стороны несовершеннолетних, опасающихся признаться родителям в добровольном характере связи. Не менее часто встречаются и обращения об изнасиловании «постфактум», когда сама связь была добровольной, однако последующее поведение мужчины показалось женщине оскорбительным и обидным (например, после возлияний и ночи страсти случайный «герой-любовник» женщину обокрал). Второе немногим отличается по аморальности от изнасилования, но тем не менее фактическая сторона обвинения оказывается ложной.

Может быть, конечно, остатки давно позабытой протестантской этики делают шведов феноменально честными (правда, когда читаешь детективы Стига Ларссона, в это не верится), но, скорее всего, речь идет об обычном сокрытии статистики, например, причислении к ложному доносу только той лжи, которая была опровергнута в суде. В любом случае призыв ориентироваться на принцип «держи вора, а там разберутся», переданный нам от шведов адвокатом Паршиным, звучит откровенно пугающе и подтверждает, что антисемейный закон – это не про право, а про феминистский суд Линча при соучастии государства.

Не менее показательно было и другое заявление Паршина: «Не может превалировать право собственности над правом на жизнь, правом на здоровье», которым он оправдал «бездомные аресты», которые предполагается налагать на мужчин-«агрессоров». Иными словами, господин Паршин одной репликой отменил 25 и 35 статьи Конституции России, гарантирующие неприкосновенность жилища и право частной собственности.

Спору нет, право на жизнь действительно выше права собственности. Однако в случае законопроекта о «семейно-бытовом насилии» речь идёт не об угрозе жизни или здоровью – защиту от соответствующих угроз должен предоставлять уголовный кодекс. Речь идет, как подчеркнула несостоявшийся премьер Алена Попова, о всех видах насилия – экономическом, физическом, психологическом, сексуальном. И, конечно, право не выслушивать действительно или мнимо обидные замечания не может и не должно ставиться выше права собственности и права на жилище.

Один раз за последние 102 года жилища в России уже были обобществлены и подчинены принципу революционной целесообразности – и это привело к полной разрухе и в клозетах, и в головах. Если речь идёт о реальной серьёзной угрозе преследования, то, если жертва проживает с агрессором под одной его крышей и ей больше некуда идти, необходимо содействие государства в предоставлении ей временного жилья. Но конфискация законного жилья в качестве меры уголовного наказания давным-давно устранена, так как является несправедливостью и фактором социального напряжения. Также ограничивается и изъятие жилья за долги. Никаких оснований вводить для собственников ограничение в пользовании своим жильём в случае фактически внесудебного преследования, осуществляющегося, как нам уже доказали, по принципу «украденной сумки на рынке», не существует. Появление в законе любых ограничений для собственников жилья означало бы полный дефолт нашей правовой системы в самих её основаниях.

Лоббисты антисемейного закона так уверены в своей правоте и поддержке иностранных сил, что сами, в общем-то, не осознают, насколько проговариваются. Высшей инстанцией для них является не народ России, а Страсбург. Депутат ГД Оксана Пушкина так и сказала, мол, в январе ей ехать в Страсбург и, если закон не будет принят, придётся отдуваться перед строгими господами и госпожами за пробелы в российском законодательстве.

Депутат Государственной думы Оксана Пушкина. Фото: Сергей Ведяшкин / АГН «Москва»

Продвигаемый законопроект едва ли не в каждой своей статье противоречит фундаментальным принципам права: презумпции невиновности, недопустимости карать за деяния, которые не признаны законом преступлением, праву на неприкосновенность жилища и частной жизни, праву на семью и воспитание детей. Не учитываются ни уровень несовершенства и коррумпированности нашей правоохранительной системы, ни правовая культура, серьёзно подорванная периодом революционного правосудия, к которому вновь зовут возвратиться феминистки.

При этом о реальных проблемах женщин зашла речь по большому счёту один раз – когда было указано на недостаточное количество центров помощи жертвам насилия. Конечно, и в существовании таких центров есть свои риски: как и любая другая система, они просто могут начать искать себе работу и придумывать её, высасывая те или иные случаи из пальца. Но всё-таки начинать следовало бы с социальной помощи, а не с выстраивания систем внесудебного преследования из участковых и судей. И если такой социальной помощи нет, то ничем, кроме кормёжки «палочной системы» нашей полиции, ситуация не закончится. Причем меры будут приниматься не против самых опасных, а против самых беззащитных. С опасными, как и прежде, будут бояться связываться.

Единственный проблеск вменяемости, который показали лоббисты антисемейного закона – это то, что они стали подчёркивать, что он не предполагает вмешательства в воспитательный процесс в семье, что семейную дисциплину этот закон никак не нарушит. Но вряд ли тут можно видеть что-то большее, чем распределение работы: боевые ювенальщики – это одно, боевые феминистки – другое. Давайте сначала победим мужчин до испанской степени, а потом уже возьмёмся за детей.

Увы, пресс-конференция авторов и апологетов «закона о семейно-бытовом насилии» подтвердила худшие опасения. «Революционная целесообразность» оказывается превыше всего – некогда доказывать, надо трясти (и это, конечно, проливает совершенно иной свет на то же «дело Хачатурян», может, и в их случае дело не в безысходности, а в «революционной целесообразности» убийства?). Перед нами не столько попытка устранить пробелы в законодательстве, оставляющие женщин беззащитными против серьёзных угроз, сколько стремление ввести в России «феминистский суд Линча» по испанскому и шведскому образцу. Попытки, совершенно не отягощённые ясным правосознанием, пониманием фундаментальных основ права и прямо упраздняющие часть конституционных гарантий граждан.

Вопрос об антисемейном законе, таким образом, это совсем не вопрос «мужчины или женщины», и не только вопрос «традиция или феминизм». Это вопрос «Конституция или анархия», «Собственность или грабеж», «Право или произвол». Именно поэтому принятие подобного проекта означало бы откат в развитии нашего правосознания к уровню конфискаций, лагерей, а там недолго и до расстрелов…

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Загрузка ...